Статистика |
|---|
Онлайн всего: 1 Гостей: 1 Пользователей: 0 |
|
Каталог статей
О псевдопатриотах.
"...патриотизм в своем чистом смысле, как одно из видовых проявлений
любви человека к человечеству, вполне естествен и законен. Как чувство
темное, бессознательное, он является вместе с первым развитием понятий в
ребенке, тотчас, как только он начинает отличать самого себя от внешних
предметов. Об этом детском патриотизме не стоит, конечно, говорить как о
чем-то важном и прекрасном, но нельзя и не признать его значения в
детском и отроческом периоде жизни человека. В первые годы жизни человек
еще не умеет мыслить о предметах отвлеченных; тем менее могут быть ему
доступны общие начала и вечные законы мировой жизни. В нем есть эгоизм,
побуждающий его искать лучшего, и есть, как у всех животных из пород
стадящихся, темный инстинкт, подсказывающий, что лучшее-то отыскивается
не в одиночестве, не в себе самом, а в обществе других. Дальнейший опыт
жизни с каждым днем все более подтверждает и проясняет эту темную
догадку ребенка, и он начинает уже понимать связь собственного
благосостояния с благосостоянием других. Сначала он предается стремлению
овладевать чужим благосостоянием для самого себя и в этом находит
удовольствие, которое будет продолжаться больше или меньше, смотря по
тому, в какой мере окружающая обстановка будет благоприятствовать
развитию в нем инстинктов хищной породы. Но при нормальном развитии
ребенка эгоизм его недолго обращается на притеснение чужой личности и
собственности в пользу своей особы. Скоро он почувствует, что, питая
себя лишениями других, он опять становится одиноким, чуждым всему, как
будто единственным существом особой породы, имеющим одно специальное
назначение -- поедать все окружающее. Сознание такого положения тяжело,
потому что противно природным инстинктам человека, да и вообще
животного. Оттого-то, по замечанию педагогов, эгоизм детей очень недолго
остается в грубом виде, при котором нужно только удовлетворение личных,
исключительно животных потребностей. Как скоро пробуждается мысль и
начинает работать рассудок, и самый эгоизм принимает другое направление:
для удовлетворения его делаются потребны симпатические отношения с
другими. Потребность эта еще более развивается беспредельными услугами и
помощью всякого рода, необходимо оказываемыми ребенку от старших. На
них-то и обращается прежде всего то чувство любви, которое, естественно,
находится в натуре каждого человека и которое в дальнейшем своем
развитии должно обнять собой все человечество. Небольшой переход нужен
отсюда, чтобы перенести ту же любовь и на те предметы, те привычки,
понятия и т. п., которые принадлежат любимым людям. Отсюда и происходит
та прелесть, которую сохраняют над многими до конца жизни:
Поля, холмы родные,
Родного неба милый свет,
Знакомые потоки,
Златые игры первых лет,
И первых лет уроки.
Порицать за это чувство нельзя и взрослого человека, если только он
остается в пределах чувства и не принимается резонировать. Обнаруживать
посягательство на мою субъективную жизнь никто не имеет права. Кто может
упрекнуть меня за то, что во мне пробуждаются светлые воспоминания
детства при виде стола, покрытого ярославской набивной скатертью, на
котором стоит шипящий самовар,-- или при звуках сентиментальной песни:
"Выйду ль я на реченьку", с аккомпанементом гитары? Я могу быть смешон
для вас, если эти предметы производят на меня более сильное впечатление,
нежели какое бы следовало по вашему мнению; но даже и насмешка с вашей
стороны будет негуманна в том случае, когда я скромно предаюсь своему
субъективному настроению, никого не тревожа. Другое дело, если я начну
навязываться другим с своими чувствами, начну требовать, чтобы все
окружающие разделяли их. Тогда уже всякий имеет полное право осуждать
меня и смеяться над моими фантазиями, потому что они получают
объективное значение, подлежащее общему суду. Когда я предъявляю
претензию, чтобы и другие чувствовали то, что я, тогда я признаю уже,
следовательно, что предмет, возбудивший во мне те или другие чувства,
действительно способен их возбуждать сам по себе, а не по случайным
отношениям, исключительно для меня только имеющим значение. А признавая
это, я уже выражаю мнение, с которым другие могут не согласиться и за
которое могут признать меня идиотом. Если я захочу, например, чтобы
другие непременно восхищались нелепой песней, приятной мне по
воспоминаниям детства, то я обнаружу этим, что не признаю ее нелепости, а
вижу в ней действительные достоинства. За это, разумеется, и признают
меня человеком, не имеющим эстетического вкуса,-- чего не могут сказать
обо мне только на том основании, что мне лично бывает приятно слышать
эту песню. У каждого человека, на какой бы степени развития ни стоял он,
всегда остаются кое-какие привычки, пристрастия, воспоминания, от
которых сердце его не может совершенно освободиться, хотя рассудком
своим он и понимает их нелепость. Этот маленький разлад внутри человека
неизбежен по слабости человеческой натуры, и на него не следует смотреть
слишком строго, пока он не выражается во внешней деятельности человека.
Но когда он обнаруживается с претензией на то, чтоб детские грезы и
другими были принимаемы за истину, тогда его нужно изобличать и
преследовать. И при этом изобличении мы уже имеем полнейшее право
сказать, не обинуясь, что господин, выказавший подобные претензии,
тупоумен, а самые претензии его вредны, так как в них заключается
попытка привить и другим свое тупоумие.
Обращаясь теперь к тому, что обыкновенно разумеется у нас под именем
патриотизма, мы можем приложить и к нему многое из того, что сказали
вообще о впечатлениях детства. В первом своем проявлении патриотизм даже
и не имеет другой формы, кроме пристрастия к полям, холмам родным,
златым играм первых лет и пр. Но довольно скоро он формируется более
определенным образом, заключая в себе все понятия исторические и
гражданственные, какие только успевает приобрести ребенок. Патриотизм
этот отличается, до известной поры, полною и безграничною преданностью
всему своему,-- будет ли это хорошее или дурное, все равно. Причина
такого безразличия заключается в том, что дитя еще и не понимает
хорошенько разницы между дурным и хорошим, потому что мало имеет или не
имеет вовсе предметов для сравнения. Не имея понятия о других городах,
как может ребенок изъявлять недовольство устройством своего города? Живя
непосредственною жизнью, руководствуясь во всем единственно желанием
расширить, сколько возможно, пределы собственного эгоизма, связавши его с
эгоизмом других,-- ребенок восхищается всем, что он может, в каком бы
то ни было смысле, назвать своим. При дальнейшем развитии, когда взгляд
его расширяется с приобретением новых понятий, начинается работа
различения хороших и дурных сторон в предмете, прежде казавшемся вполне
совершенным. Таким образом, переходя постепенно от одного к другому,
человек отрешается от безусловного пристрастия и приобретает верный
взгляд сначала на свое родное семейство, на свое село, свой уезд, потом
на свою губернию, на другую, третью губернию, на столицу и т. д. В
результате выходит наконец отрешение от предрассудков местности и
увлечение только тем, что уже составляет общие народные или
государственные черты. Но человек, нормальным образом развивающийся, не
может остановиться и на этой степени выражения патриотизма. Он сознает,
что его чувства к родине, при всей своей силе и живости, не имеют еще
той разумной ясности, которая дается только изучением дела в связи со
всеми однородными явлениями. Таким образом, от идеи своего народа и
государства человек, не останавливающийся: в своем развитии, возвышается
посредством изучения чужих народностей до идеи народа и государства
вообще и, наконец, постигает отвлеченную идею человечества, так что в
каждом человеке, представляющемся ему, видит прежде всего человека, а не
немца, поляка, жида, русского и пр. На этой степени развития в человеке
необходимо должно исчезнуть то, что было детского, мечтательного в его
патриотизме, что возбуждало только ребяческие фантазии, несообразные с
действительностью и здравым смыслом. Все исключительные предилекции
(предпочтения (от фр. predilection).-- Ред., все утопические мечтания о
высшем предназначении одной нации к тому-то, другой -- к тому-то, все
национальные перекоры о взаимных преимуществах -- исчезают в мысли
человека, правильно и вполне развившегося. Для него уже не существуют
вопросы вроде: кичливый лях иль верный росс? и пр. Германское или
славянское племя будет выше в истории последующих веков? и т. п.
Подобные выходки он уже считает фразерством и забавляется ими вроде
того, как забавляемся мы, например, перекорами Москвы с Петербургом,
возобновляемыми время от времени в нашей юной литературе. Но из этого
теоретического равнодушия и безразличия к землячеству вовсе не нужно
заключать, чтобы высшее развитие человека делало его неспособным к
патриотизму. Напротив, оно только и может сделать человека настоящим,
действительным патриотом,-- и вот каким образом.
Получив понятие об общем, то есть о постоянных законах, по которым идет
история народов, расширив свое миросозерцание до понимания общих нужд и
потребностей человечества, образованный человек чувствует непременное
желание перенести свои теоретические взгляды и убеждения в сферу
практической деятельности. Но вдруг деятельности человека, равно как и
его силы и самые желания, не могут простираться на весь мир одинаково, и
потому он должен избрать себе какой-нибудь частный, ограниченный круг и
в нем прилагать свои общие убеждения. Этот круг всего скорее, всего
естественнее будет -- отечество. Мы больше сроднились с ним, больше его
знаем и вследствие того более ему сочувствуем. И сочувствие это вовсе не
является в ущерб любви и уважению к другим народностям; нет, оно есть
простое следствие ближайшего знакомства с одним, чем с другим. Мы читаем
преспокойно в газетах, что в такой-то сшибке убито столько-то; но то же
известие производит на нас сильнейшее впечатление, если нам знакомы
некоторые из убитых; и оно же может повергнуть нас в глубокую горесть,
ежели в числе убитых находится наш лучший друг. Мы горюем о нем, вовсе,
однако же, не думая, что другие были хуже его и недостойны нашей
горести. Если бы мы сошлись с ними, то, может быть, плакали бы о них еще
больше; но судьба не свела нас с ними, а всех чужих покойников не
оплачешь. То же самое и с патриотизмом: мы более сочувствуем своему
отечеству, потому что более знаем его нужды, лучше можем судить о его
положении, сильнее связаны с ним воспоминаниями общих интересов и
стремлений и, наконец,-- чувствуем себя более способными быть полезными
для него, нежели для другой страны. Таким образом, в человеке порядочном
патриотизм есть не что иное, как желание трудиться на пользу своей
страны, и происходит не от чего другого, как от желания делать добро,--
сколько возможно больше и сколько возможно лучше. И потому-то никто не
может упрекать замечательных деятелей, если они переносят свою
деятельность из одной страны в другую, находя, что они могут быть там
полезнее, нежели на своей родине. Джон Лоу осуществил свои финансовые
теории во Франции, Лафайет участвовал в американской войне, Байрон
сражался за греков: кто же упрекнет их за это в недостатке патриотизма?
Очень естественно, что один искал себе среды, где бы было удобнее
применить свои планы, другие поспешали туда, где было более опасности.
Патриотизм живой, деятельный именно и отличается тем, что он исключает
всякую международную вражду, и человек, одушевленный таким патриотизмом,
готов трудиться для всего человечества, если только может быть ему
полезен. Ограничение своей деятельности в пределах своей страны является
у него вследствие сознания, что здесь именно его настоящее место, на
котором он может быть наиболее полезен. Оттого-то настоящий патриот
терпеть не может хвастливых и восторженных восклицаний о своем народе,
оттого-то он смотрит презрительно на тех, которые стараются определить
грани разъединения между племенами. Настоящий патриотизм как частное
проявление любви к человечеству не уживается с неприязнью к отдельным
народностям; а как проявление живое и деятельное он не терпит ни
малейшего реторизма, всегда как-то напоминающего труп, над которым
произносят надгробную речь. Понимая патриотизм таким образом, мы поймем,
отчего он развивается с особенною силою в тех странах, где каждой
личности представляется большая возможность приносить сознательно пользу
обществу и участвовать в его предприятиях. Мы часто жалуемся, что у нас
слабо развит патриотизм; это оттого, что деятельность массы отдельных
лиц у нас почти совершенно разъединена с общим течением дел и,
следовательно, круг интересов каждого необходимо мельчает...
Совершенно другие результаты представляет псевдопатриотизм, иногда с
удивительным бесстыдством прикрывающийся именем истинной любви к
отечеству. Он совершенно противоположен настоящему патриотизму, Тот есть
ограничение общей любви к человечеству; этот, напротив, есть
расширение, до возможной степени, неразумной любви к себе и к своему и
потому часто граничит с человеконенавидением. Тот является вследствие
разумного определения своих отношений к миру и вследствие сознательного
выбора частной деятельности; этот же является в недорослях, не
добившихся до разумных определений, не умеющих понять своего места в
мире и старающихся хоть как-нибудь и куда-нибудь пристроиться, чтобы
носить, по возможности, почетное звание и тунеядствовать. Проявления
подобного патриотизма замечаются уже и в детском возрасте, если дети
получают ложное развитие. Так, патриотизм, соединенный с человеку
ненавидением, обыкновенно выражается в них какою-то бестолковой
воинственностью, желанием резать и бить неприятелей во славу своего
отечества, между тем как воинственный мальчишка и не понимает еще, что
такое отечество и кто его неприятели. Та же самая исключительность,
соединенная с сознанием собственного бессилия, видна в патриотических и
корпорационных спорах мальчишек, когда они поступят в школу. Если в
школе есть мальчишки разных национальностей, то непременно они начнут
хвалиться друг перед другом и выказывать неприязненные расположения,
которые пропадают только по мере большего развития мальчиков. Тут же
имеет место другое явление, весьма близко сюда подходящее: мальчики
перекоряются друг с другом, хвастаясь, что один был в таком-то пансионе,
другой учился у такого-то, третий брал уроки у таких-то учителей и т.
п. Все эти споры имеют один источник: мальчику хочется чем-нибудь
похвалиться насчет своего ученья; но сам он слишком слаб и ничтожен,
чтобы иметь возможность опереться на собственные знания и рассуждения;
вот он и пристраивает себя к авторитету учителя или школы и старается
превозносить их пред всеми другими с тем, чтобы лучами их славы озарить
себя самого. Замечательно, что чем умнее и деятельнее мальчик, тем
скорее пропадает у него охота хвастаться своими прежними учителями.
Через несколько времени общего пребывания в одной школе такая охота
только и остается уже у самых пустых и безнадежных лентяев. Подобное
этому явление представляли старинные слуги, тип которых столько раз был
уже изображаем в наших романах и повестях. Не находя в себе никакого
собственного, личного значения, не видя возможности опереться в
чем-нибудь на самих себя, потерявши благородный эгоизм самобытной
личности, но будучи одержимы мелочным и грубым самолюбием,-- они
постоянно старались придавать себе важности непомерным превозношением
своих господ. И замечательно, что их дифирамбы своим барам, составленные
чисто с холопской точки зрения, обыкновенно имели характер, не слишком
хорошо рекомендующий превозносимых господ в глазах человека порядочного.
Но старый слуга не подозревал этого: он рассказывал с необычайной
наивностью похождения своего барина, с убеждением в их безукоризненном
величии и с мыслью, что вот, дескать, смотрите на нас,-- каким господам
мы принадлежали!..
Люди, входящие в подобную роль -- неопытного, заносчивого школьника
или престарелого, недальнего слуги,-- обнаруживают, конечно, весьма
низкую степень развития нравственного и умственного. Подобно этому -- и
псевдопатриоты, фразисто расписывающие свою любовь милому, славному,
великому отечеству, доказывают только, что им, кроме фраз, нечем
заняться. Их развитие не так высоко, чтобы понять значение своей родины в
среде других народов; их чувства не так сильны, чтобы выразиться в
практической деятельности; их личность не столько самобытна, чтобы в
собственных силах искать прав на какое-нибудь значение. И вот эти
нравственные недоросли, эти рабски ленивые и рабски подлые натуры
делаются паразитами какого-нибудь громкого имени, чтобы его величием
наполнить собственную пустоту. Нередко это громкое имя бывает --
отечество, родина, народность, и тут уж не бывает конца цветистым фразам
и реторическим изображениям, лишенным всякого внутреннего смысла. На
деле, разумеется, не бывает у этих господ и следов патриотизма, так
неутомимо возвещаемого ими на словах. Они готовы эксплуатировать,
сколько возможно, своего соотечественника, не меньше, если еще не
больше, чем иностранца; готовы так же легко обмануть его, погубить ради
своих личных видов, готовы сделать всякую гадость, вредную обществу,
вредную, пожалуй, целой стране, но выгодную для них лично... Если им
достанется возможность показать свою власть хоть на маленьком клочке
земли в своем отечестве, они на этом клочке будут распоряжаться, как в
завоеванной земле... А о славе и величии отечества все-таки будут
кричать... И оттого они -- псевдопатриоты!.."
|
| Категория: Наши статьи | Добавил: Босой (04.01.2012)
|
| Просмотров: 1459
| Рейтинг: 5.0/1 |
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи. [ Регистрация | Вход ]
|
|
